Краденые похоронные

Отрывок из будущего романа «Печальная история про Марфу и Марию»

…- Я не виноват! – рыдал он, — я домой пошел…

Дело в том, что Гело после дома Марфы и Марии действительно направился домой. Он бежал, полурыдая, в каком-то наваждении. Все время перед глазами был почему-то лоб Камиллы, цветом похожий на церковную свечку.

Отдышавшись дома, он некоторое время, осмысливая происходящее, смотрел на настенные часы, пытаясь сосредоточиться на ходе стрелки. Потом понял, что часы стоят и очень раздражился:

— Теперь еще батарейку покупать…

Он оглядел комнатку, в которой жил от рождения. После того, как Гело остался совсем один, его часто изматывали приступы страха. Даже скорее ужаса. Он просыпался среди ночи, как от толчка, и дрожал, недвижимый, как загипнотизированный глядя на окно. Ему виделись чьи-то глаза. Они были то злые, то ласковые: то отцовские, то материнские, то какого-то вурдалака. Это довело его почти до срыва, и тогда он решился пожертвовать простыней. Разорвав самую теплую простыню надвое, он занавесил ею окно. И зажил другой жизнью.

Вторая половина разодранной ткани стала удивительным покрывалом на единственную кровать, на которой он сейчас и сидел. Столом и тумбочкой служило нечто разнузданное в ногах, весьма ненадежное, темно-коричневое, сколоченное еще покойным папенькой. Половичок, отданный соседями осиротевшим детям, когда еще маменька умерла, был сполна замызган, затоптан и заплеван в пьяном разгуле. Спотыкаясь о него, Гело божился себе постирать его непременно «завтра».

И неожиданно – на полу в трехлитровой банке – раздался букет подувядших цветов. Гело любил красоту и создавал ее своими руками – на стенах висели разного рода художества. Иголкой были пришпилены прямо к стене, не обремененной обоями и краской, листья с деревьев с каким-нибудь особенным рисунком, фотографии бывших домочадцев и даже собственные горделивые творения Гело. На рисунках были изображены то тропинка, ведущая к горизонту, то одинокий домишко в поле.

Дальний угол занимала черная печь. Зимой она дымила так, что приходилось открывать дверь, чтобы не задохнуться. И тогда все натопленное тоже почти полностью выветривалось. Смысл такого обогрева был неясен. Но печь жила в доме с начала его основания и покидать его не собиралась.

В другом углу стопкой были сложены книги. Свою библиотеку отдал ему сосед, эмигрировавший в дальние страны. Обливаясь слезами и почему-то косясь на печь, просил хранить. Гело хранил. Не сжег даже в лютые морозы ни листка из книжки. Но читать тоже не было сил. Так, сложенные бережной стопочкой книжки и природная простота самого Гело привлекали к нему домой народ пообразованнее. И спасали его от одиночества. Гело всегда было с кем повести беседу о жизни.

Больше ничего в комнате не было.

Кроме красоты Гело любил вино. Он взял котомку и посеменил в магазин. Там долго выбирал и купил дорогого вина. Закуска никогда не имела значения, и в котомку отправились сушеные кальмары и впервые в жизни – хорошая колбаса.

Он шел обратно уже не спеша, вальяжно, с пиететом к своим шагам, как вполне состоятельный человек, который может позволить себе есть колбасу. Приглаживая реденькие белобрысые свои кудряшки на бок, как делал в редкие моменты уважения к себе.

И, завалившись дома на диван, думал о чем-то далеком. Он пил вино прямо из бутылки, зная, что так всегда вкуснее. Телевизора у него не было, и он зажевывал вино кальмарами и откусывал колбасу от целого батона – наедине со своими мыслями. Которые развлекали его не хуже телевизора.

Он вспоминал, как много лет назад у него самого умерла мать. И как весь город помогал им как самой нищей семье среди них – и денег тоже на все хватило благодаря жителям. А Камилла, которая сегодня лежала в гробу, как живая, пришла к ним, к убогим соседям и три дня не отходила от них – малых детей – Гело, брата Лайера и сестры Майи. А они ревели белугами, спать не могли…

Где сейчас братец Лайер? Идет по далекому этапу за разбой… Где теперь сестренка Майка? Как после школы укатила со старым купцом за моря, больше от нее вестей не получал. Жива ли? Где сейчас папенька? Сжег его беспощадный этил, заменив собой папенькину кровь. Где матушка? В сырой земле. Скоро по соседству с ней поселится старинная знакомая Камилла, то — то будет о чем посудачить с ней матушке. Один я остался.

Об этом думал Гело, обливая слезами колбасу. Он любил погрустить в обнимку со стаканом. И вот он уже спал, и снилось ему, что ворвались в дом менты и расшвыряли по хате остатки вина и пинками разбудили его самого.

Это были пришлые полицаи, а других не было. Волки волками, со зрячими носами. Их весьма насторожил диссонанс грязной нищей хаты и высоких темных бутылок дорогого пойла, а кроме того –возмутительной чужеродной закуски.

Над Гело навис черный человек.

— Как вас зовут? – прогрохотал он.

— Гело…

— Фамилия, имя , отчество! И включите свет, тут как в брюхе таракана!

Вспышка ослепила Гело, и он понял, что это не сон.

Гело представился. Полицаи сообщили, что в доме Марфы пропали деньги.

— Ах! – закричал Гело от ужаса, — это же были на погребение!

Полицаи недобро воззрились на него.

— Откуда знаете? – громыхнул черный человек.

— Марфа сама говорила.

— Они пропали. Это вы взяли деньги?

— Я?? Вы что? Нет, конечно!

— Род деятельности.

— Мой?

— Мой мне известен.

— Двоник… Дворник.

Полицай усмехнулся, оглядел комнату.

— Видимо, двоник… дворник в вашем городе зарабатывает больше нашего полицая, а? – подмигнул он своей свите. Те оскалились.

— Откуда у вас, уважаемый, деньги на подобное вино?

Он потряс бутылку за ее темное благородное горлышко.

— Я пенсию получил на днях!

Полицаи захохотали.

— Что – то ты для пенсионера молодо выглядишь! – мигнул напарнику некто, по одежде гражданский. Но по глазам – бесспорно полицай.

— Инвалид я, четвертая группа…

— А квитанция о получении пенсии имеется?

Гело, трясущийся как от озноба, стал доставать документы, да все рассыпал. Ползая на карачках, собирал их с плачем.

— Вспомнил: я ее выбросил. Не люблю, когда мусор в доме…

— В мусорном ведре не завалялась?

Посветлев лицом, Гело принялся рыться в пластиковом пакете, служившем мусоркой. Он перебирал картофельные и морковные очистки, уже сплетенные с клочками пыли и набросками новых зарисовок. Полицаи смотрели на него и морщились. А черный человек добрался до книг в углу.

— Нету! Ах, я же по дороге ее выбросил! Я же не знал, что она понадобится…

— Говори, где спрятал краденое…

Черный человек и еще парочка полицаев уже потрошили книги. Кто-то полез в печку, кто – в тумбочку. Гело не верил своим глазам – его обыскивали.

— Нет! Нет! – закричал он, но один из полицаев уже читал с тоненького планшета:

— Брат его, Лайер Аверис осужден за разбой три года назад и живет в колонии поселения на Северах…

— Адово семя! Говори, куда спрятал гробовые! – вскричал некто так, что у Гело затряслись ноги и не смогли его больше держать.

Очнулся он в полицейской машине  между двумя полицаями, один из которых играл на телефоне, второй нажимал кнопки на планшете. Это был тот самый, кто узнал про этап Лайера.

А впереди сидели Мирон и Мария. Он видел только их затылки и спины и хотел радостно окликнуть своих, но дверь машины распахнулась, и их стали выводить. И Гело тоже, трясущегося почти в припадке, за худые руки подхватили и повели в серую двухэтажку. Белесые кудряшки его совсем спутались и ни о каком уважительном косом проборе не вспоминали.

Добавить комментарий